– А что такое у нас статья сто пять? – спросил Корнышев.

– Убийство, – ответил Иванов глухим голосом, глядя в бетонный пол.

– С кем же это вы так жестоко обошлись? – спросил Корнышев, и его вопрос прозвучал неуместно легкомысленным в этих страшных стенах, откуда для собеседника Корнышева будет только одна дорога – до тюремного кладбища, где его когда-то небрежно зароют, а вместо памятника воткнут в землю табличку с номером.

Иванов поднял глаза и посмотрел на Корнышева затравленным взглядом. Корнышев молчал. И все это выглядело так, будто он действительно ожидал ответа.

– В приговоре все написано, – пробормотал Иванов, не понимая, что от него нужно этому незнакомцу, крепкому молодому мужику с холодно-циничным взглядом умных глаз, в котором человек служивый угадывался, несмотря на его вполне цивильный наряд.

Таких людей Иванов, перемолотый жерновами правосудия, теперь был способен распознавать с первого взгляда.

– А я от вас услышать хочу, – сказал Корнышев.

– Двойное убийство, – хмуро поведал Иванов. – Сотрудник милиции и офицер ФСБ.

– Как же это вас угораздило! – будто бы даже удивился Корнышев.

И снова Иванов глянул затравленно. Горецкий не зря говорил о превращении человека в животное. Сейчас Корнышев как раз и видел перед собой затравленного, загнанного в угол зверька. Огрызаться уже не может, и во взгляде у него – тоска и обреченность.

– По пьянке, что ли? – спросил Корнышев. – Или такой у вас был злодейский умысел?

Он сохранял серьезный вид, но в его фразах сквозила какая-то несерьезность, и Иванов терялся, потому что в его собственной судьбе ничего несерьезного за последний год не было, все имело смысл и имело цену, цена всегда оказывалась непомерно высокой, и эту цену Иванов безропотно платил за содеянное им.

– По пьянке, – пробормотал Иванов.

– Вместе пили? Соображали «на троих»?

– Примерно так, – морщился Иванов.

– А не поделили чего?